Говорят, что женщины, бросающие своих детей или делающие аборты, идут против природы. А женщины, жертвующие собственным здоровьем ради ребёнка, выхаживающие больных детей и просто тратящие лучшие годы на детей — не делают ничего особенного. Дескать, даже неразумные животные вскармливают своё потомство, кошка и та не бросает котят. Якобы природой заложена в матерей готовность жертововать ради потомства всем, даже жизнью. Увы, кто так говорит, тот просто мало знает. Недавние исследования поведения животных показывают совершенно другие вещи.

Read the rest of this entry

Близкие отношения могут строиться либо на экономике добра, либо на экономике зла. С добром всё понятно: человек даёт вам тепло, любовь, понимание — и вы отвечаете тем же. И это добро связывает вас  — потому что вы даёте друг другу то, что необходимо и приятно. Тут вы вкладываетесь в отношения, как в строительство общего дома: чем больше труда, чем больше добра вложено, тем прочнее будет дом и лучше обоим.  Так создаются нормальные отношения. Всё просто.

Но можно и наоборот. Можно вместо того, чтобы вместе созидать, порушить начавший было строиться дом. И после этого записать друг друга в должники. «Ты сломал дверь, теперь ты должен её заново сделать» — «А ты продал налево кирпичи, теперь ты задолжал мне их стоимость». В результате ничего не строится, дома, как такового нет, всем плохо. Но деться люди никуда друг от друга не могут: так кредитор навсегда повязан с должником. Прошлые грехи и долги намертво держат разваливающиеся отношения: «Ты не можешь от меня уйти, после всего плохого, что ты мне сделала!». Кстати, и собственные добровольные действия и страдания отлично конвертируются в долги другого: «После всего, что я для тебя сделала, чего из-за тебя лишилась, ты просто должен делать по-моему!»

И эта экономика отношений тоже очень эффективна: всем плохо, но пока ты держишься за должника, то как бы бережёшь кубышку, в которой запрятаны несметные долги — плата за твои старания и страдания. При этом никто не может позволить, чтобы у другого вдруг появилась «прибыль» со стороны, чтобы вдруг человек начал получать от кого-то третьего любовь, поддержку и внимание. Потому что тогда этот другой может взять да и разорвать отношения, построенные на долгах и зле. И не станет больше волшебной кубышки надежд. Поэтому в таких отношениях все участники хотят, чтобы у всех были долги, и все были повязаны этими долгами — иными словами, все заинтересованы в несчастьи друг друга. Дело ещё осложняется тем, что и делать добро люди тоже не могут начать: потому что как же я буду делать ему добро, если он ещё не расплатился со мной за предыдущее своё зло. То же самое, естественно, думает и противоположная сторона. Поэтому добра не делается, дом не строится, все сидят на развалинах и пеняют друг другу за прошлые прегрешения и за нынешнее положение. В общем и целом, так обычно держаться отношения с рождения несчастливых родителей и их детей.

Наверное, единственный способ перейти из экономики зла в экономику добра — простить все былые долги. Перестать требовать их обеспечения постоянной виной и раскаянием. Единственная проблема — это должны сделать абсолютно все участники отношений.

Сначала разберёмся с тем, кто же эти женоненавистники, истекающие ядом в дискуссиях о браке, женщинах и межполовых отношениях. В результате наблюдений порядка сотни таких обсуждений за 4 года я заметила, что:

1. Женоненавистники имеют уровень дохода не выше нижне-среднего (для них роскошь — это машина и норковая шуба).
2. Их работа не сопряжена с интеллектуальной деятельностью, требующей тщательного анализа данных, глубоких размышлений и т.п. Попросту говоря, это простые, не привычные к утончённым умствованиям работяги, пусть и сидящие в офисах.

Если мы сопоставим этих два факта, станет ясна глубинная мотивация и истинные чувства женоненавистников. И эти настоящие чувства я вполне разделяю.

Read the rest of this entry

Есть такая хитрость у недобитого патриархата, что право оценки в нём принадлежит только мужчинам. И сами мужчины оценивают себя тем, как к ним относятся другие мужчины (боятся ли, уважают ли), и женщины тоже только мужское отношение засчитывают (хотят ли их мужчины, любят ли). В результате получается двойной зажим власти. Во-первых, самим мужчинам не важно, какое положение они занимают в мнении женского сообщества. Если мужчину женщины не любят, а то и ненавидят, он всё равно вполне спокоен и самооценка его не рушится. Потому что ясно же, «бабы — дуры, а вот пацаны меня уважают и на работе порядок». Так социальная власть «клеймить и отвергать негодяев» ускользает из рук женщин. Даже самые отъявленные преступники межполовых отношений живут припеваючи и изгоями себя не чувствуют. Потому что мужчины их всегда поддержат из солидарности, а мнение женщин погоды в обществе не делает. У нас, например, не платить алиментов, то есть, по сути, отказываться кормить своих детей — нормально. Неплательщику мужчины подают руку и «понимают», так что никакого дискомфорта в обществе такой человек не чувствует. А бабы что? Да кого их мнение волнует.

Read the rest of this entry

Очень интересное явление — когда подавленная сексуальность выходит наружу в «несексуальной» деятельности. Например, в разговорах (крайнее проявление — «секс по телефону», по аське и т.п.). Люди, лишённые секса, склонны говорить о нём и обо всём с ним связанном, причём с особями противоположного пола. Это замечали даже участники православнейшего из форумов, где в каждый пост, как ростки по весне, снова и снова поднимаются темы о женской физиологии, супружеских отношениях, допустимости орального секса и т.п.. Не до поста, не после, а именно во время — как раз когда никакого секса православным не положено*, наоборот, надо возносить свои мысли к горнему и очищаться душой.

То же стремление «поговорить о сексе» c женщинами есть, как я сегодня окончательно убедилась, и у монахов. Конечно, деятельность известного аббатуса давно наводила на такие мысли. Но слова Патриарха Московского и всея Руси Алексия II окончательно развеяли все сомнения. Вот что он говорит: «Печально, что некоторые священники, в основном иеромонахи, считая исповедь по таким брошюрам [«Чинопоследование исповеди», «Таинство Покаяния» и т.п. — Е.К.] углублённой и исчерпывающей, активно пользуются ими при совершении Таинства Покаяния без учёта возраста, пола, положения человека в обществе. Можно себе представить, как чувствует себя невинная пятнадцатилетняя девочка, когда, называя вещи своими именами, ей задаются вопросы о содомском грехе и тому подобном, или порядочная семейная женщина, когда такого рода духовник начинает расспрашивать об интимных подробностях её супружеских отношений. Причём это особенно характерно для младостарцев и монашествующего духовенства.»**

Тут, во-первых удивляет спокойствие, с которым патриарх говорит о наличии у исповедников из монахов явно выраженного желания сексуальных разговоров и сексуальных признаний от женщин. Думаю, к просмотру монахами эротики отношение у иерархов совсем иное, хотя подложка обоих этих действий одинакова: замещающее удовлетворение сексуальных желаний. А во-вторых, здесь, думается, видно ещё одно проявление подавленной сексуальности — садистское наслаждение стыдом женщины. Вырывать постыдные признания у покрасневшей девушки, вызывать у женщины стыд и смущение — случайно ли, что этим злоупотребляют именно монахи, которым кроме исповеди никакие другие взаимодействия с женским полом не доступны? Монах при этом ещё и утверждает своё превосходство над исповедующейся: сам-то он как бы не имеет этого греха, ибо воздержан, чист и целомудрен. Рассказывать о своих «грязных» поступках «чистому» человеку — весьма унизительно.

Вырывание монахами постыдных признаний у женщин живо напоминает мне ещё одно очень сексуальное действие, которое производили монахи (на этот раз католические) над женщинами. Я говорю об инквизиции и охоте на ведьм. На дознании и пытках должны были обязательно присутствовать два инквизитора (монахи). Сам же процесс проверки, не ведьма ли это, начинался с того, что женщину раздевали догола.*** Во время всех пыток она также оставалась совершенно обнажённой. Весь этот антураж, как и виды пыток, которые применялись к женщинам, пропитаны не просто садизмом, но садизмом с яркой сексуальной окраской. Представьте: двое монахов, целибатов, сидят и наблюдают, как перед ними раздевают догола женщину, как палач тыкает в её тело иголкой, растягивает на дыбе, слушают её крики и стоны, смотрят, как её тело извивается от боли, и время от времени задают вопросы и дают распоряжения, какую пытку применить и когда закончить. Остаётся только догадываться, какие чувства они при этом испытывали.

В призывах и даже требованиях одного небезызвестного монашествующего, чтобы женщина шла на смерть и жертвовала собой, если уж забеременела, проглядывает тот же самый монашеский садизм, что был у инквизиторов. Та же жажда властвовать над женским телом и желание страданий и смерти «виновной» (особенно по сравнению с ним, «чистым») женщине.

Конечно, инквизиция — это средневековый ужас и ничего подобного в православии не было и нет. Но всё же желание овладевать женщиной и её телом через подчинение его своему руководству, разговоры о сексе, вызывание у неё стыда и смущения — всё это, на мой взгляд, общие черты одного явления — подавленной сексуальности. Сексуальность — чрезвычайно мощная энергия. Если она не трансформируется, а только подавляется, то она всё равно будет находить выход, только в искажённом почти до неузнаваемости виде.

Я не считаю воздержание чем-то плохим. Это такой же инструмент совершенствования, как любой другой. Проблема возникает тогда, когда человек становится воздержником не добровольно, а потому, что к окончанию семинарии не получилось найти жену, потому что старец приказал, или потому что в белом духовенстве далеко не продвинешься. Принудительный целибат часто выходит боком, точнее, это подавленная сексуальность выходит в весьма изощрённых и часто неприглядных формах.

* Вообще-то до сих пор на эту тему православные спорят и не могут договориться. Но побеждают проповедники воздержания.
** «Церковь и время», №2 (9), 1999, с.7.
*** После этого палач или охотник на ведьм при помощи иглы начинал поиски «ведьмина места» — точки на теле, нечувствительной к боли.

В одном зарубежном исследовании русской классической литературы подметили интересную закономерность. В книгах наших классиков есть негласный запрет на женскую сексуальность: каждая женщина, осмелившаяся следовать своим желаниям, карается смертью. При этом неважно — замужем женщина или свободна, наказуемо само открытое проявление сексуальности. Катерина из «Грозы» бросается с обрыва, Лизу Тушину забивает насмерть толпа, умирает Белла, про Анну Каренину я вообще молчу. Чувственные женщины в русской литературе мрут, как мухи.

При этом герои мужского пола могут проявлять свою сексуальность направо и налево совершенно безнаказанно. Тот же Онегин прилежно грыз гранит «науки страсти нежной». Печорин с Вронским от него не отставали. Адюльтер плотно женатого Стивы Облонского Толстой описывает с полным сочувствием, и конечно, Стива отделывается лёгким испугом.

А невесёлый образ Татьяны Лариной оказывается идеалом женщины в глазах русских мужчин того времени: абсолютная асексуальность, преданность долгу и полный самоконтроль. Самурай и целибат в женском обличье. И такому идеалу предлагается следовать всем русским девочкам. Потому что иначе — под поезд или с обыва, да.

И ведь это оставляет свой отпечаток в мозгах. Как девочек, так и мальчиков. Культура пола формируется этим «милым идеалом» и «невинными шалостями».

Есть мнение, что в наше время женщина должна быть худой. Это не так. Женщина может быть какой угодно — хоть такой, что за шваброй спрячется, хоть мегарубенсовских форм, хоть «нормального телосложения». А должна она всего две вещи: чувствовать себя жирной свиньёй (даже если она носит 40-й размер одежды) и завидовать моделям с обложек. Это главное. Если у женщины есть чувство вины за съедаемое, жировые галлюцинации (это когда она тычет пальчиком в свои худосочные ляжки и говорит «фу, жыыыыр»), желание похудеть — естественный фон всей её жизни, она постоянно сидит на диете (безуспешно — дальше вы узнаете, почему) и восхищается подиумными задохликами — это нормальная, правильная женщина.

Read the rest of this entry

Нынешний православный дискурс показывает очень интересное отношение к женщине.

С одной стороны, как и в советское время, церковь опирается в основном на прихожанок. Именно женщины — самые ретивые в благочестии (вспомним наших милых бабушек-церберов) и самые верные и послушные церкви (те самые «белые платочки», которые во времена антирелигиозной пропаганды практически одни в церкви и остались). С другой стороны, несмотря на это, женщины в церкви существа второго сорта: они обязаны носить униформу (юбкоплаточек), считаются нечистыми, ограничены по половому признаку в правах — в алтарь они не допускаются, никакие должности в церковной иерархии занимать не могут. Даже причастие во многих храмах они принимают только после мужчин. Read the rest of this entry

С одной стороны, все давно уже выучили, что худеть в ноль, краситься, депилироваться и носить БДСМ артефакты вроде чулок и шпилек — это социальное давление, промывка мозгов агентами индустрии красоты и т.д.. С другой — делать из себя бесполого и бесформенного мутанта а-ля натюрель тоже как-то некомильфо, так что дамы в среднем худо-бедно, но стремятся соответствовать навязанным идеалам.

А тут я увидела неожиданную третью сторону: то же самое, но в исторической перспективе. Весь этот механизм давления моды и стремления женщин с проклятиями, со стонами, но следовать ей обеспечивает очень важную вещь: «лицо времени» и уникальность формы женской красоты в каждую эпоху. Именно из-за того, что есть мода и женщины ей следуют, можно видить такое разнообразие представлений о красоте в одной Европе за последнюю пару тысяч лет — например, на картинах и в скульптуре. И по тому, как выглядит женщина, можно понять время, в которое она жила — со всеми его моральными предписаниями и историческими потрясениями, с экономикой и представлениями о прекрасном. Для каждого времени есть своё лицо — образ женщины, жившей тогда — будь то Джоконда, мадам Помпадур или Любовь Орлова. И это, товарищи, я считаю очень важным. Что бы там ни было, но новая красота нашего времени, с её спортивной худобой и приращиванием искусственных элементов к телу когда-то запечатлит нашу эпоху в истории.