• А не пробовали ли собаковладельцы-болельщики раскрашивать своим собакам хвост в цвета любимой команды? Представляете — собака тоже со своим маленьким флагом. И машет им иногда.

• Интересно было бы сделать серию рекламы, где ролики начинаются, как обычно, а заканчиваются, как в жизни. Например: муж на кухне спрашивает у жены, что сегодня на ужин. Жена, как водится, начинает петь, плясать и размахивать продуктом. Финал: крупным планом лицо мужа с отвисшей челюстью и круглыми глазами. Муж нервно сглатывает и шепотом говорит: “Нин,  ты сдурела, что ли?”. Или такой: радостные ковыляния младенцев прерываются истошными воплями молодой матери, обнаружившей в снятом с младенца памперсе голубую жидкость. В общем, смешение жанров рекламы и скрытой камеры. Ещё вариант — заканчивать всё это в жанре хоррор. Изо рта младенца высовывается раздвоенный голубой язык и душит несчастную мать.

Думаете, будет всему человечеству наконец-то счастье? Как бы не так.

Скорее всего, пилюли бессмертия сразу станут баснословно дороги (а вы бы сколько затребовали за такое изобретение?). Их в основном будут скупать богатые старички. Потому что вот как-то так всегда получается, что юные бедны (студенты!), а богатство к людям приходит в зрелые и даже слишком зрелые годы. И вот наши Кащеи пьют пилюли, становятся бессмертны, и вместо того, чтобы тихо покоиться на кладбище, работают, и работают, и работают. Первые лет 50 это, наверное, будет даже забавно: бодрые старички заполоняют улицы, кафе и стадионы. Теперь они полны сил и их полку всё прибывает. Лет через 100 уже станет неприятно: стариков всё больше и больше. Они не хотят отдавать молодым то, что накопили за всю жизнь. Они не собираются делиться деньгами, должностями, знаниями, властью и собственностью - ведь они всё так же бодры и полны сил, как и прежде. Им всё это нужно не меньше, чем подрастающему поколению. А также развлечения, секс, общение. И вот эти бессмертные геронтократы сосредотачивают в своих руках всё лучшее, что есть в этом мире и ради чего имеет смысл жить и бороться. И заметьте: их поголовье только увеличивается.

Тут дальше может быть два сценария. Либо а) бессмертные, дойдя до оптимальной численности, образуют замкнутую касту, которая будет владеть всем на Земле и на благо которой будут пахать смертные. Либо б) бессмертными станут все. В любом случае, из-за присутствия большого количества бессмертных возникнет проблема нехватки ресурсов — от питания до жилья. Эти Кащеи станут константой, постоянно оттягивающей на себя львиную долю производимого человечеством. А так как делиться они не хотят (у них ведь впереди не могила — а вечность), то они постараются уменьшить число смертных людей. Например, введя квоту на количество детей в семье, как в Китае. Это в лучшем случае.

Если же случится сценарий Б — тут вообще пиши пропало. Через несколько поколений Землю будет населять стремительно увеличивающаяся орда бессмертных. Голод и перенаселённость перестанут быть далёкой неясной страшилкой. Они будут здесь и сейчас. И спасти Землю можно будет либо прекратив размножение, либо начав осваивать другие планеты.
Однако при наличии бессмертия человечество начнёт разрастаться с поражающей быстротой. Перенаселить любую планету станет делом каких-нибудь 500 лет. И тогда человеческая раса просто превратиться в космическую плесень, летящую во все стороны и пожирающую все ресурсы.

Ну а если прекратить размножение, когда число бессмертных вырастет до, скажем, 10 миллиардов? А знаете, это будет тоже вовсе не так радужно. Конечно, не рожать детей и иметь один состав общества на века (наверное, через пару тысячелетий все миллиарды друг с другом перезнакомятся и успеют осточертеть) — это экономически выгодно, разумно и т.п. Но вы представьте эти миллиарды женщин, которым никогда не быть матерями. Мужчин, которым некого учить делать кораблики, считать дроби и некому передавать свой жизненный опыт. Вообще мир без детей. И без юных, только-только входящих в жизнь. Одни взрослые. Да ещё бессмертные. Всегда, тысячелетиями одни и те же. Я вот думаю: а ну его к чёрту, это бессмертие. Ну и ладно, что я умру. Пусть лучше будут дети и прекрасные шестнадцатилетние юноши и девушки.

1. Женоненавистники имеют уровень дохода не выше нижне-среднего (для них роскошь — это машина и норковая шуба).
2. Их работа не сопряжена с интеллектуальной деятельностью, требующей тщательного анализа данных, глубоких размышлений и т.п. Попросту говоря, это простые, не привычные к утончённым умствованиям работяги, пусть и сидящие в офисах.

Сопоставление этих двух фактов проясняет глубинную мотивацию и истинные чувства женоненавистников. И эти настоящие чувства я вполне разделяю.

Вообще говоря, если очистить эмоции, выражаемые женоненавистниками, от рационализаций “во всём этом виноваты бабы”, то становится ясно, что за ними стоит не столько злоба на женщин, сколько гнев людей определённого класса на саму ситуацию, в которой они оказались. Этот гнев — вполне обоснованная ненависть мужчин, которых вынудили впахивать так, как их родителям и не снилось, впрягаться в ипотечное рабство, держаться за накопленное добро, и вообще явно где-то злобно подсидели и обманули. Так, в общем, и есть, но мы это тут рассматривать не будем. Просто отметим, что это естественная ненависть человека, принуждённого к тяжёлой и нервной жизни.

Ненависть мужчин нижнего среднего класса отягощается ещё и страхом всё потерять. Это вам не советские времена, когда работа была навсегда, жилплощадь предоставляли от предприятий, и риск помереть от голода под забором был практически нулевым. Теперь нельзя жить расслабленно и благодушно. Теперь надо бороться за место под солнцем, рвать конкурентов, придирчиво читать договоры, быть “умножадным”, и усвоить раз навсегда, что “каждый сам за себя”.

Вообще-то русским мужчинам это всё несвойственно. Отцы наших мужчин вели себя совершенно иначе, как и деды и прадеды. Не было такой культурной модели в истории России, не выработано. Модель “ленивый, но везучий Иван-дурак” — есть, “интеллигент на кухне” — конечно, “работяга-мастер на все руки” — ага, “проныра, энергично гребущий деньги, не гнушаясь никакими средствами” — опаньки, нету. И когда для выживания нужно стать умножадным, поломав себя, — это процесс тяжёлый, и не всем он удаётся.

Если в результате мужчина становится успешным и богатым, то он будет только доволен новой жизнью, которая дала ему такой шанс. И ненависти - ни к женщинам, ни к евреям, ни к Всемирному Заговору у него не будет. С чего бы? А вот если нет… Если несмотря на все усилия, никак не богатеешь, и надо разрываться между тремя работами, чтобы только продержаться - тут, конечно, будешь зол и начнёшь искать виноватого в том, что приходится так корячиться.

Не особо привыкшим к рассуждению мужчинам очень легко найти виноватого, точнее, виноватую. Ещё со времён грехопадения Адама во всём плохом традиционно виновата женщина (яблоко предложила, не туда пошла, не так сказала и вообще довела). Виноватыми женщины оказываются почти автоматически: ведь в изменившихся условиях они выступают в роли “транслятора” новых запросов. Они тоже вынуждены встраиваться, бороться и быть “сами за себя”. Вдобавок, им нужно ещё и быть за своих детей — уже имеющихся или будущих. И вот проделав нехитрые подсчёты, женщины просто и открыто говорят: “чтобы вырастить хоть одного ребёнка, нужно столько-то условных единиц”. А так как, опять же, традиционно у нас зарплата женщин составляет в лучшем случае 70% от зарплаты мужчин, большинству женщин самостоятельно ребёнка не потянуть (женщин upper класса, могущих позволить себе всё, в данном случае не рассматриваем — их просто очень мало). И вот это большинство женщин обращается к мужчинам с надеждой получить необходимую финансовую поддержку на воспитание детей от них.

Тут-то и оказывается, что отнюдь не все мужчины могут на свои заработки прокормить хоть одного ребёнка. И вообще-то это очень оскорбительно — зарабатывать столько, что прокормить можешь только себя. Ни женщину, ни детей позволить себе не можешь. И до щедрости тебе, как до Китая. Опять же, не вина наших мужчин, что многие из них оказались в такой ситуации. Но переживая оскорбительность ситуации, они в своём справедливом гневе, к сожалению, возлагают вину за такое положение не на тех, кто создал его, а на тех, кто им постоянно напоминает о его существовании — то есть на женщин.

А что же женщины? По-человечески понять небогатых мужчин и пожалеть их, конечно, женщины могут. Но тут дилемма: либо быть с бедным мужчиной из жалости, и не иметь никогда детей (или иметь только одного, причём вместо его воспитания пахать на нескольких работах, чтобы прокормить и дать хорошее образование). Либо не тратить своё время жизни на бедных, а сразу искать тех, с кем можно рожать и растить детей без риска вылететь далеко за черту бедности. Удивительно ли, что женщины, чувствуя свою ответственность за будущих детей, выбирают второе? И так же неудивительно, что мужчины, видя такую “расчётливость” и чувствуя, что им нечего дать женщине и детям, испытывают гнев и ненависть.

Так что когда я вижу очередные излияния женоненавистников, я тоже чувствую гнев. Но не на женщин или тех, кто их ненавидит. А на совсем других людей, организовавших такую систему.

А прервать монолог очень просто: достаточно сосредоточить всё внимание на объекте внешней реальности. Всмотреться в небо или свою руку, вслушаться в звук машин или ветра за окном, сжать в ладони камешек или карандаш. Пойти вниманием дальше — на предметы вокруг, и ещё дальше — на горизонт видимого и слышимого, пока внимание не вернётся во внешний мир полностью.

Желательно делать каждый раз, когда внутренний монолог свирепеет.

То же стремление “поговорить о сексе” c женщинами есть, как я сегодня окончательно убедилась, и у монахов. Конечно, деятельность известного аббатуса давно наводила на такие мысли. Но слова Патриарха Московского и всея Руси Алексия II окончательно развеяли все сомнения. Вот что он говорит: “Печально, что некоторые священники, в основном иеромонахи, считая исповедь по таким брошюрам [«Чинопоследование исповеди», «Таинство Покаяния» и т.п. — Е.К.] углублённой и исчерпывающей, активно пользуются ими при совершении Таинства Покаяния без учёта возраста, пола, положения человека в обществе. Можно себе представить, как чувствует себя невинная пятнадцатилетняя девочка, когда, называя вещи своими именами, ей задаются вопросы о содомском грехе и тому подобном, или порядочная семейная женщина, когда такого рода духовник начинает расспрашивать об интимных подробностях её супружеских отношений. Причём это особенно характерно для младостарцев и монашествующего духовенства.”**

Тут, во-первых удивляет спокойствие, с которым патриарх говорит о наличии у исповедников из монахов явно выраженного желания сексуальных разговоров и сексуальных признаний от женщин. Думаю, к просмотру монахами эротики отношение у иерархов совсем иное, хотя подложка обоих этих действий одинакова: замещающее удовлетворение сексуальных желаний. А во-вторых, здесь, думается, видно ещё одно проявление подавленной сексуальности — садистское наслаждение стыдом женщины. Вырывать постыдные признания у покрасневшей девушки, вызывать у женщины стыд и смущение — случайно ли, что этим злоупотребляют именно монахи, которым кроме исповеди никакие другие взаимодействия с женским полом не доступны? Монах при этом ещё и утверждает своё превосходство над исповедующейся: сам-то он как бы не имеет этого греха, ибо воздержан, чист и целомудрен. Рассказывать о своих “грязных” поступках “чистому” человеку — весьма унизительно.

Вырывание монахами постыдных признаний у женщин живо напоминает мне ещё одно очень сексуальное действие, которое производили монахи (на этот раз католические) над женщинами. Я говорю об инквизиции и охоте на ведьм. На дознании и пытках должны были обязательно присутствовать два инквизитора (монахи). Сам же процесс проверки, не ведьма ли это, начинался с того, что женщину раздевали догола.*** Во время всех пыток она также оставалась совершенно обнажённой. Весь этот антураж, как и виды пыток, которые применялись к женщинам, пропитаны не просто садизмом, но садизмом с яркой сексуальной окраской. Представьте: двое монахов, целибатов, сидят и наблюдают, как перед ними раздевают догола женщину, как палач тыкает в её тело иголкой, растягивает на дыбе, слушают её крики и стоны, смотрят, как её тело извивается от боли, и время от времени задают вопросы и дают распоряжения, какую пытку применить и когда закончить. Остаётся только догадываться, какие чувства они при этом испытывали.

В призывах и даже требованиях одного небезызвестного монашествующего, чтобы женщина шла на смерть и жертвовала собой, если уж забеременела, проглядывает тот же самый монашеский садизм, что был у инквизиторов. Та же жажда властвовать над женским телом и желание страданий и смерти “виновной” (особенно по сравнению с ним, “чистым”) женщине.

Конечно, инквизиция — это средневековый ужас и ничего подобного в православии не было и нет. Но всё же желание овладевать женщиной и её телом через подчинение его своему руководству, разговоры о сексе, вызывание у неё стыда и смущения — всё это, на мой взгляд, общие черты одного явления — подавленной сексуальности. Сексуальность — чрезвычайно мощная энергия. Если она не трансформируется, а только подавляется, то она всё равно будет находить выход, только в искажённом почти до неузнаваемости виде.

Я не считаю воздержание чем-то плохим. Это такой же инструмент совершенствования, как любой другой. Проблема возникает тогда, когда человек становится воздержником не добровольно, а потому, что к окончанию семинарии не получилось найти жену, потому что старец приказал, или потому что в белом духовенстве далеко не продвинешься. Принудительный целибат часто выходит боком, точнее, это подавленная сексуальность выходит в весьма изощрённых и часто неприглядных формах.

* Вообще-то до сих пор на эту тему православные спорят и не могут договориться. Но побеждают проповедники воздержания.
** “Церковь и время”, №2 (9), 1999, с.7.
*** После этого палач или охотник на ведьм при помощи иглы начинал поиски “ведьмина места” — точки на теле, нечувствительной к боли.