Близкие отношения могут строиться либо на экономике добра, либо на экономике зла. С добром всё понятно: человек даёт вам тепло, любовь, понимание — и вы отвечаете тем же. И это добро связывает вас  — потому что вы даёте друг другу то, что необходимо и приятно. Тут вы вкладываетесь в отношения, как в строительство общего дома: чем больше труда, чем больше добра вложено, тем прочнее будет дом и лучше обоим.  Так создаются нормальные отношения. Всё просто.

Но можно и наоборот. Можно вместо того, чтобы вместе созидать, порушить начавший было строиться дом. И после этого записать друг друга в должники. «Ты сломал дверь, теперь ты должен её заново сделать» — «А ты продал налево кирпичи, теперь ты задолжал мне их стоимость». В результате ничего не строится, дома, как такового нет, всем плохо. Но деться люди никуда друг от друга не могут: так кредитор навсегда повязан с должником. Прошлые грехи и долги намертво держат разваливающиеся отношения: «Ты не можешь от меня уйти, после всего плохого, что ты мне сделала!». Кстати, и собственные добровольные действия и страдания отлично конвертируются в долги другого: «После всего, что я для тебя сделала, чего из-за тебя лишилась, ты просто должен делать по-моему!»

И эта экономика отношений тоже очень эффективна: всем плохо, но пока ты держишься за должника, то как бы бережёшь кубышку, в которой запрятаны несметные долги — плата за твои старания и страдания. При этом никто не может позволить, чтобы у другого вдруг появилась «прибыль» со стороны, чтобы вдруг человек начал получать от кого-то третьего любовь, поддержку и внимание. Потому что тогда этот другой может взять да и разорвать отношения, построенные на долгах и зле. И не станет больше волшебной кубышки надежд. Поэтому в таких отношениях все участники хотят, чтобы у всех были долги, и все были повязаны этими долгами — иными словами, все заинтересованы в несчастьи друг друга. Дело ещё осложняется тем, что и делать добро люди тоже не могут начать: потому что как же я буду делать ему добро, если он ещё не расплатился со мной за предыдущее своё зло. То же самое, естественно, думает и противоположная сторона. Поэтому добра не делается, дом не строится, все сидят на развалинах и пеняют друг другу за прошлые прегрешения и за нынешнее положение. В общем и целом, так обычно держаться отношения с рождения несчастливых родителей и их детей.

Наверное, единственный способ перейти из экономики зла в экономику добра — простить все былые долги. Перестать требовать их обеспечения постоянной виной и раскаянием. Единственная проблема — это должны сделать абсолютно все участники отношений.

Представьте: наука наконец находит рецепт бессмертия. Теперь тело человека можно так обработать, чтобы оно жило и бодро функционировало вечно. Ну и до полного счастья — вечная молодость сразу в нагрузку.

Думаете, будет всему человечеству наконец-то счастье? Как бы не так.

Скорее всего, пилюли бессмертия сразу станут баснословно дороги (а вы бы сколько затребовали за такое изобретение?). Их в основном будут скупать богатые старички. Потому что вот как-то так всегда получается, что юные бедны (студенты!), а богатство к людям приходит в зрелые и даже слишком зрелые годы. И вот наши Кащеи пьют пилюли, становятся бессмертны, и вместо того, чтобы тихо покоиться на кладбище, работают, и работают, и работают. Первые лет 50 это, наверное, будет даже забавно: бодрые старички заполоняют улицы, кафе и стадионы. Теперь они полны сил и их полку всё прибывает.

Read the rest of this entry

В Москве и в Питере есть две загадочные птички, похожие, как братья. Назначение их непонятно: просто торчат из стены, питерская головой вверх, московская — вниз.

Сначала разберёмся с тем, кто же эти женоненавистники, истекающие ядом в дискуссиях о браке, женщинах и межполовых отношениях. В результате наблюдений порядка сотни таких обсуждений за 4 года я заметила, что:

1. Женоненавистники имеют уровень дохода не выше нижне-среднего (для них роскошь — это машина и норковая шуба).
2. Их работа не сопряжена с интеллектуальной деятельностью, требующей тщательного анализа данных, глубоких размышлений и т.п. Попросту говоря, это простые, не привычные к утончённым умствованиям работяги, пусть и сидящие в офисах.

Если мы сопоставим этих два факта, станет ясна глубинная мотивация и истинные чувства женоненавистников. И эти настоящие чувства я вполне разделяю.

Read the rest of this entry

Есть такая хитрость у недобитого патриархата, что право оценки в нём принадлежит только мужчинам. И сами мужчины оценивают себя тем, как к ним относятся другие мужчины (боятся ли, уважают ли), и женщины тоже только мужское отношение засчитывают (хотят ли их мужчины, любят ли). В результате получается двойной зажим власти. Во-первых, самим мужчинам не важно, какое положение они занимают в мнении женского сообщества. Если мужчину женщины не любят, а то и ненавидят, он всё равно вполне спокоен и самооценка его не рушится. Потому что ясно же, «бабы — дуры, а вот пацаны меня уважают и на работе порядок». Так социальная власть «клеймить и отвергать негодяев» ускользает из рук женщин. Даже самые отъявленные преступники межполовых отношений живут припеваючи и изгоями себя не чувствуют. Потому что мужчины их всегда поддержат из солидарности, а мнение женщин погоды в обществе не делает. У нас, например, не платить алиментов, то есть, по сути, отказываться кормить своих детей — нормально. Неплательщику мужчины подают руку и «понимают», так что никакого дискомфорта в обществе такой человек не чувствует. А бабы что? Да кого их мнение волнует.

Read the rest of this entry

А вы знаете, что книга «Невидимая брань», авторство которой у нас традиционно приписывают Никодиму Святогорцу, на самом деле — творение католического монаха-театинца Лоренцо Скуполи?

Трактат под названием “Il combattimento spirituale” был издан в Венеции в 1589 г. сначала анонимно, а позже с указанием авторства. Эта книга на Западе стала чрезвычайно популярной, наравне с «Подражанием Христу» Фомы Кемпийского, и переиздавалась множество раз.

А что же Никодим? Может быть, он перевёл трактат на греческий? Нет, переводчик — Эммануил Романитес. В 1760 г. рукопись его перевода попала в монастырскую библиотеку и Никодим получил возможность работать с текстом. Никодим Святогорец сделал не перевод, а гораздо более серьёзную обработку: культурно-религиозную трансляцию латинского текста в православие. Или, выражаясь программистским языком, спортировал программу духовного совершенствования под другую платформу. Он местами изменил, а местами дополнил текст цитатами из Библии и Отцов, а также снабдил его витиеватым экскурсом в восточную традицию аскетики.

Но на этом исправления и дополнения «Невидимой брани» не окончились. До Феофана Затворника было два перевода книги на русский: Андреевского (1787 г.), сделанный с оригинала на латинском, и Лабзина (1816 г.) — с французского перевода Жана Бриньона. Но эти переводы, хотя и были хорошими и почти точными, всё же не делали необходимой культурной трансляции, и потому не прижились.

Феофан Затворник переводил «Невидимую брань» с текста Никодима, не пользуясь латинским оригиналом. При этом он ещё дополнил книгу, переработав её уже полностью в традиции исихазма. Как ни странно, от этого текст стал гораздо ближе к “Il combattimento spirituale”, чем к переложению Никодима. А сам перевод, благодаря проведённой Феофаном культурно-религиозной трансляции, сделался одним из важнейших для русской аскетики текстов.

Эти пертурбации текста очень напомнили мне процесс создания программ в open source. Один написал, другой спортировал, третий поправил и дополнил. Четвёртый дополнил и спортировал на ешё одну платформу. Никакого тебе копирайта и авторских прав. Каждый может сделать вклад в развитие хорошего текста\программы. И в результате текст живёт, развивается и даже умудряется приспособиться к таким разным системам, как Линукс и Мак ОС католицизм и православие.

Мыслить на некоторые темы — сплошное удовольствие. Фуа-гра и коньяк с лимоном от пищи духовной.

Вот, например, почитав того же Кузанского, я поняла, что мыслить Бога, бесконечность и максимумы — просто само по себе насладительно. Касаться мыслью, перебирать, как драгоценности, — всё это даёт восхитительно чувство если не обладания, то причастности. И средневековые теологи наверняка испытывали множественный (духовный, чисто духовный) оргазм от своих штудий, особенно когда всё сходилось и обращалось в гармонию. То же самое, как я знаю, бывает с математиками. У них тоже есть свои бесконечности и захватывающая дух красота. И вообще в науке, о чём бы она ни была, почувствовать, что ты приблизился к истине и вот-вот ухватишь её, — удовольствие.

Мне нравится иногда пробираться в чужие научные области и незаконно захватывать вещи для последующего размышления. Та же физика открывает пространства и предметы, которые я, как типа-гуманитарий, не могла бы и не должна была узнать. Эти украденные предметы хочется поместить в музейные комнаты своего разума и так же незаконно использовать для гуманитарных размышлений. Или просто созерцать, восхищаясь. Сегодня мои трофеи — гистерезис, фуллерены и эффект Казимира. Ложный вакуум и связанные с ним апокалиптические предсказания вообще вызвали у меня стойкое mysterium tremendum.

Жаль иногда, что сейчас положено быть узким, но высокопрофессиональным специалистом. Я бы не отказалась от нового тривиума из, скажем, физики, психологии и музыки. Очень хочется уметь видеть реальность совершенно разными способами, улавливать её в разные категории и различать прекрасные предметы, доступные только посвящённым.

Очень интересное явление — когда подавленная сексуальность выходит наружу в «несексуальной» деятельности. Например, в разговорах (крайнее проявление — «секс по телефону», по аське и т.п.). Люди, лишённые секса, склонны говорить о нём и обо всём с ним связанном, причём с особями противоположного пола. Это замечали даже участники православнейшего из форумов, где в каждый пост, как ростки по весне, снова и снова поднимаются темы о женской физиологии, супружеских отношениях, допустимости орального секса и т.п.. Не до поста, не после, а именно во время — как раз когда никакого секса православным не положено*, наоборот, надо возносить свои мысли к горнему и очищаться душой.

То же стремление «поговорить о сексе» c женщинами есть, как я сегодня окончательно убедилась, и у монахов. Конечно, деятельность известного аббатуса давно наводила на такие мысли. Но слова Патриарха Московского и всея Руси Алексия II окончательно развеяли все сомнения. Вот что он говорит: «Печально, что некоторые священники, в основном иеромонахи, считая исповедь по таким брошюрам [«Чинопоследование исповеди», «Таинство Покаяния» и т.п. — Е.К.] углублённой и исчерпывающей, активно пользуются ими при совершении Таинства Покаяния без учёта возраста, пола, положения человека в обществе. Можно себе представить, как чувствует себя невинная пятнадцатилетняя девочка, когда, называя вещи своими именами, ей задаются вопросы о содомском грехе и тому подобном, или порядочная семейная женщина, когда такого рода духовник начинает расспрашивать об интимных подробностях её супружеских отношений. Причём это особенно характерно для младостарцев и монашествующего духовенства.»**

Тут, во-первых удивляет спокойствие, с которым патриарх говорит о наличии у исповедников из монахов явно выраженного желания сексуальных разговоров и сексуальных признаний от женщин. Думаю, к просмотру монахами эротики отношение у иерархов совсем иное, хотя подложка обоих этих действий одинакова: замещающее удовлетворение сексуальных желаний. А во-вторых, здесь, думается, видно ещё одно проявление подавленной сексуальности — садистское наслаждение стыдом женщины. Вырывать постыдные признания у покрасневшей девушки, вызывать у женщины стыд и смущение — случайно ли, что этим злоупотребляют именно монахи, которым кроме исповеди никакие другие взаимодействия с женским полом не доступны? Монах при этом ещё и утверждает своё превосходство над исповедующейся: сам-то он как бы не имеет этого греха, ибо воздержан, чист и целомудрен. Рассказывать о своих «грязных» поступках «чистому» человеку — весьма унизительно.

Вырывание монахами постыдных признаний у женщин живо напоминает мне ещё одно очень сексуальное действие, которое производили монахи (на этот раз католические) над женщинами. Я говорю об инквизиции и охоте на ведьм. На дознании и пытках должны были обязательно присутствовать два инквизитора (монахи). Сам же процесс проверки, не ведьма ли это, начинался с того, что женщину раздевали догола.*** Во время всех пыток она также оставалась совершенно обнажённой. Весь этот антураж, как и виды пыток, которые применялись к женщинам, пропитаны не просто садизмом, но садизмом с яркой сексуальной окраской. Представьте: двое монахов, целибатов, сидят и наблюдают, как перед ними раздевают догола женщину, как палач тыкает в её тело иголкой, растягивает на дыбе, слушают её крики и стоны, смотрят, как её тело извивается от боли, и время от времени задают вопросы и дают распоряжения, какую пытку применить и когда закончить. Остаётся только догадываться, какие чувства они при этом испытывали.

В призывах и даже требованиях одного небезызвестного монашествующего, чтобы женщина шла на смерть и жертвовала собой, если уж забеременела, проглядывает тот же самый монашеский садизм, что был у инквизиторов. Та же жажда властвовать над женским телом и желание страданий и смерти «виновной» (особенно по сравнению с ним, «чистым») женщине.

Конечно, инквизиция — это средневековый ужас и ничего подобного в православии не было и нет. Но всё же желание овладевать женщиной и её телом через подчинение его своему руководству, разговоры о сексе, вызывание у неё стыда и смущения — всё это, на мой взгляд, общие черты одного явления — подавленной сексуальности. Сексуальность — чрезвычайно мощная энергия. Если она не трансформируется, а только подавляется, то она всё равно будет находить выход, только в искажённом почти до неузнаваемости виде.

Я не считаю воздержание чем-то плохим. Это такой же инструмент совершенствования, как любой другой. Проблема возникает тогда, когда человек становится воздержником не добровольно, а потому, что к окончанию семинарии не получилось найти жену, потому что старец приказал, или потому что в белом духовенстве далеко не продвинешься. Принудительный целибат часто выходит боком, точнее, это подавленная сексуальность выходит в весьма изощрённых и часто неприглядных формах.

* Вообще-то до сих пор на эту тему православные спорят и не могут договориться. Но побеждают проповедники воздержания.
** «Церковь и время», №2 (9), 1999, с.7.
*** После этого палач или охотник на ведьм при помощи иглы начинал поиски «ведьмина места» — точки на теле, нечувствительной к боли.

В одном зарубежном исследовании русской классической литературы подметили интересную закономерность. В книгах наших классиков есть негласный запрет на женскую сексуальность: каждая женщина, осмелившаяся следовать своим желаниям, карается смертью. При этом неважно — замужем женщина или свободна, наказуемо само открытое проявление сексуальности. Катерина из «Грозы» бросается с обрыва, Лизу Тушину забивает насмерть толпа, умирает Белла, про Анну Каренину я вообще молчу. Чувственные женщины в русской литературе мрут, как мухи.

При этом герои мужского пола могут проявлять свою сексуальность направо и налево совершенно безнаказанно. Тот же Онегин прилежно грыз гранит «науки страсти нежной». Печорин с Вронским от него не отставали. Адюльтер плотно женатого Стивы Облонского Толстой описывает с полным сочувствием, и конечно, Стива отделывается лёгким испугом.

А невесёлый образ Татьяны Лариной оказывается идеалом женщины в глазах русских мужчин того времени: абсолютная асексуальность, преданность долгу и полный самоконтроль. Самурай и целибат в женском обличье. И такому идеалу предлагается следовать всем русским девочкам. Потому что иначе — под поезд или с обыва, да.

И ведь это оставляет свой отпечаток в мозгах. Как девочек, так и мальчиков. Культура пола формируется этим «милым идеалом» и «невинными шалостями».

Основная проблема современной биоэтики и этики в науке — вовсе не в решении частных вопросов вроде «можно ли делать эвтаназию», «можно ли клонировать» и т.п.. Проблема в разложении традиционных способов внедрения моральных норм в человека.

Никакой общей для всех этики больше нет. Семья и школа перестали быть мощными этическими агентами, религия влияет на мораль крайне небольшого числа людей, и в итоге этика каждого отдельного человека складывается случайным образом, и как правило, она очень расплывчата. Поэтому люди в той же науке легко усваивают специфическую научную этику (по Р.Мертону*: коммунизм — то есть общедоступность научных результатов всему научному сообществу, универсализм, незаинтересованность, организованный скептицизм). И по той же причине так велик разброс в моральных выборах разных людей: всё в том же клонировании, абортах, эвтаназии и т.п..

Read the rest of this entry