ГУСТABO ГУТЬЕРРЕС


ТЕОЛОГИЯ ОСВОБОЖДЕНИЯ (отрывки)

ПОСТАНОВКА ВОПРОСА


Говорить о теологии освобождения - значит пытаться ответить на вопрос: как соотносится Спасение с историческим процессом ос­вобождения человека? Иначе говоря, это значит пытаться понять, как соотносятся между собой разные уровни значения терми­на "освобождение". Эту проблему мы будем рассматривать посте­пенно, но уже здесь имеет смысл назвать ее основные особен­ности.

По своей сути эта проблема традиционна для теологии, кото­рая, хотя бы имплицитно, всегда стремилась ее разрешить. В по­следние годы это по-своему пыталась сделать так называемая тео­логия земных реальностей (это название не получило единодуш­ного одобрения). Этим же занималась теология истории, совсем недавно занялась теология развития. Этот вопрос ставит также политическая теология и вызывающая много споров теология революции.

Несомненно, речь идет о классической теме соотношения меж­ду верой и человеческим существованием, верой и социальной ре­альностью, верой и политической деятельностью, т.е. между Цар­ством Бога и устройством мира. Сюда же относится еще одна клас­сическая тема - отношение между Церковью и обществом, Цер­ковью и миром.

Однако мы не должны забывать и о новых аспектах, которые придают особый облик классическим проблемам. И в новых фор­мах они сохраняют свою прежнюю актуальность. И.Б.Мец недавно заявил, что, несмотря на многочисленные дискуссии о взаимоотно­шениях Церкви и мира, природа этих отношений по-прежнему не­ясна. Но если это так, если этот вопрос остается важным, если предлагаемые ответы кажутся нам неудовлетворительными, то, ве­роятно, дело в том, что в своем традиционном виде этот вопрос лишь слегка затрагивает новую и изменяющуюся реальность, но не проникает в ее глубину. При изучении этих вопросов отправ­ной точкой, конечно, должны служить тексты и сам дух II Вати­канского собора. Однако новый поворот проблемы лишь отчасти (а иначе и не могло быть) отразился в принятых Собором документах. "Мне представляется чрезвычайно важным, - пишет К.Ранер, - достичь согласия относительно того, что обсуждавшиеся на И Ватиканском соборе темы на самом деле не отражают центральные проблемы Церкви в послесоборный период"1.

Действительно, недостаточно сказать, что "христианин не дол­жен оставаться безразличным" к земным делам или что они имеют "некоторое отношение" к Спасению. Как кажется, даже Gaudium et spes* местами ограничивается этими общими утверждениями. Хуже того, то же самое делают и большинство комментаторов это­го документа. Задача современной теологии состоит в том, чтобы прояснять сущность сегодняшних проблем, давая их четкие форму­лировки. Кроме того, только таким образом мы сможем достойно ответить на вызов, который бросает нам нынешняя ситуация.

В этом контексте бросается в глаза тот факт, что социальная практика современного человека начинает обретать черты зрелос­ти. Поведение человека обнаруживает, что он все яснее осознает себя активным субъектом истории; занимает все более четкую по­зицию по отношению к социальной несправедливости и всякого ро­да препятствиям, мешающим его самореализации; проявляет все большую решимость участвовать в изменении существующих со­циальных структур и в политическом управлении обществом. Пер­выми право принимать политические решения вырвали (или начали вырывать) из рук элиты, которой "предназначено" править народами, две великие социальные революции - французская и Русская, а также порожденный ими процесс революционного бро­жения. Прежде в принятии этих решений огромное большинство населения либо совсем не принимало участия, либо это участие бывало случайным или формальным. Несомненно, еще и сейчас люди в большинстве своем не достигли развития политического со­знания; однако столь же несомненно и то, что они его смутно про­зревают и стремятся к нему. Одно из проявлений этого сложного процесса - так называемая политизация, которая в Латинской Америке расширяется и углубляется. И борьба за освобождение уг­нетенных классов в этой части света, за которую с неизбежностью несут политическую и человеческую ответственность все, - эта борьба ищет новых путей.

Человек полностью политизировался. Для современного исто­рического сознания политика перестала быть делом, которым зани­маются в свободное, не занятое частной жизнью время, или даже четко ограниченной областью человеческого бытия. Построение - начиная с экономических основ - политического сообщества (полиса), где люди могли бы жить в солидарности, стало измерением охватывающим и жестко определяющим все человеческие дела! Это возможность осуществить ту критическую свободу, которая за­воевывалась на протяжении всей истории. Это сфера коллективной самореализации человечества. Только внутри этого широкого по­нятия политического можно определить более узкое понятие поли­тики как стремления к власти. Это стремление составляет, по Максу Веберу, типичную особенность политической деятельности. Конкретные формы, которые принимают способы достижения и осуществления политической власти, могут различаться, но в осно­ве их всех лежит глубинное стремление человека стать хозяином собственной жизни и творцом своей судьбы. При таком понимании политического ничто не остается вне его. Все приобретает полити­ческую окраску. Только в этом контексте - но никак не за его пре­делами - возникает человек как свободный и ответственный субъ­ект, действующий внутри истории. Даже личные отношения все больше приобретают политическое измерение. Это то, что Поль Рикёр называет "макроотношениями" в социуме, противопостав­ляя их "микроотношениям" человека с его ближним. Люди всту­пают в отношения друг с другом через посредство политического. Именно с этой точки зрения М.-Д.Шеню пишет: "Человеку всегда было присуще это социальное измерение, так как он социален по самой своей природе. И сегодня - не случайно, а вполне законо­мерно - коллективное действие усиливает и расширяет это измере­ние. Коллективное обладает человеческой ценностью и потому представляет собой цель и средство любви. Человеческая любовь идет этими "длинными" путями ("макроотношения") через эти структуры распределительной справедливости, через эти системы справедливости"2.

Помимо этой всеобщности мы наблюдаем растущий ради­кализм социальной практики. Современный человек утрачивает политическую невинность: он все более осознанно воспринимает экономическую и социокультурную обусловленность своей жизни, он все лучше понимает внутренние причины, определяющие его положение. Чтобы добиться коренных перемен, необходимо бо­роться с существующими механизмами. Это понимание привело к постепенному отказу от чисто реформистского подхода к ны­нешнему общественному порядку, так как этот подход, не касаясь корней проблемы, поддерживает существование действующей сис­темы. Сегодняшняя революционная ситуация, особенно в Третьем мире, отражает этот усиливающийся радикализм. Осуществить социальную революцию - значит отказаться от существующего положения вещей и постараться заменить его другим, качественно отличным от него; это значит построить справедливое общество, основанное на новых производственных отношениях; это значит пытаться положить конец угнетению одних стран другими, одних социальных классов другими, одних людей другими. Освобождение этих стран, социальных классов и людей подрывает самое основу существующего порядка и представляет собой великую задачу нашего времени.

Этот радикализм ясно показал, что сфера политического неиз­бежно насыщена конфликтами. Точнее, что построение справедли­вого общества проходит через период конфронтации (когда так или иначе применяется насилие) между группами людей, выража­ющих разные взгляды и разные интересы; через преодоление всего того, что сопротивляется установлению истинного мира между людьми. Конкретно в Латинской Америке конфликт развивается между полюсами "подавление - освобождение". Политическая практика выдвигает требования, которые могут показаться жест­кими и вызвать тревогу у тех, кто хочет добиться (или сохранить) согласия недорогой ценой, согласия, которое есть не что иное, как идеология, оправдывающая глубокий разлад; обман, позволяющий меньшинству продолжать жить за счет нищеты большинства. Признать же конфликтную сущность политического - значит не удовлетворяться этим, но, напротив, трезво и мужественно, не обманывая себя и других, стремиться к установлению мира и справедливости среди людей.

До сих пор при теологическом осмыслении социальной практи­ки эти особенности мало учитывались. Христиане сейчас, как и прежде, плохо понимают своеобразие и специфичность политичес­кого. В христианстве внимание всегда уделялось прежде всего частной жизни, культивированию приватных ценностей, полити­ческое же оставалось на втором плане, в неясной и не очень важ­ной области неверно понятого "общего блага". Это позволяло в лучшем случае создать некую "социальную идиллию", основанную на "социальных переживаниях", которые должен был испытывать всякий уважающий себя христианин. Поэтому теология удовлетво­рялась приблизительным моралистическим и "гуманизирующим" представлением о реальности в ущерб научному, объективному и систематическому изучению социально-экономических механизмов и исторического развития. И по этой причине теология придавала большее значение индивидуальным и примиряющим аспектам евангельской Вести, нежели ее политическому измерению и спо­собности порождать конфликты. Все это заставляет нас заново ос­мыслить христианскую жизнь и ставит под вопрос историческое бытие Церкви. Это историческое бытие неизбежно имеет полити­ческое измерение. Так было всегда. Но сегодняшняя ситуация ставит этот вопрос еще решительнее, и, кроме того, в наше время даже в христианских кругах усиливается осознание политического измерения. Невозможно жить и думать в Церкви, не учитывая эту проблематику.

Все вышесказанное позволяет понять, почему социальная прак­тика перестает быть для христиан данью моральным убеждениям или результатом стремления защитить интересы Церкви. Всеобъ­емлющая тотальность, радикализм и конфликтность, т.е. те черты политического, которые, как нам кажется, мы смогли выделить, выходят за пределы ограниченной сферы деятельности и обнару­живают свое глубокое человеческое измерение. Социальная прак­тика постепенно становится тем самым местом, где христианин осуществляет свою человеческую судьбу и свою веру в Господа ис­тории. Участие в процессе освобождения - обязательное и почетное дело современной христианской теологии и жизни. Именно здесь станут слышны те смыслы божественного Слова, которые неразли­чимы в других экзистенциальных ситуациях и без которых сегодня невозможна подлинная и плодотворная верность Господу.

Именно поэтому, если мы всерьез задумаемся о том, как фор­мулируется сегодня вопрос о значении Спасения, то обнаружим, что таким образом (т.е. как дело освобождения) понятая истори­ческая задача подразумевает вопрос о самом смысле христианства. В действительности быть христианином - значит солидарно жить в вере, надежде и любви, принимать смысл, который слово Бога и встреча с Ним придают историческому развитию человечества на пути к всеобщему братству. Сделать уникальные и абсолютные от­ношения с Богом исходной точкой всякого человеческого дейст­вия - значит поставить себя прежде всего в более обширное и глу­бокое смысловое пространство, которое к тому же предъявляет бо­лее высокие требования. Как стало отчетливо видно в наше время, перед нами стоит главный пастырско-теологический вопрос: что значит быть христианином? Что такое Церковь в новых условиях? В конечном счете это значит искать в евангельской Вести ответ на вопрос, который Камю считал главным для каждого человека: "ре­шить, заслуживает ли жизнь быть прожитой".

Вероятно, эти черты сообщают традиционной проблеме новый облик и большую глубину. Те, кто не придает значения новизне постановки вопроса, ссылаясь на то, что эта проблема так или иначе существовала всегда, пренебрегают реальностью и рискуют не продвинуться дальше общих мест, ни к чему не обязывающих решений и уклончивых фраз. Но, вместе с тем, те, кто видит лишь новый облик проблемы, теряют из виду тот опыт, которым обога­тились жизнь и мысль христианской общины на протяжении ее ис­торического пути. Ее достижения, упущения и ошибки - наше на­следие. Однако мы не должны этим ограничиваться. Ведь народ Божий идет к "новым небесам и новой земле" (Откр 21:1), "отда­вая отчет в своей надежде" (1 Петр 3:15).

Вопрос в его нынешней постановке недостаточно хорошо пони­мают многие из тех, кто пытается на него ответить. Но достижения в осмыслении этой вечной проблемы, а также недостатки их попыток ее разрешить, возможно, помогут наметить - хотя бы в отрицательном смысле - тот путь, который нам предстоит пройти.


ПОПЫТКА СИНТЕЗА: СОЛИДАРНОСТЬ И ПРОТЕСТ


Материальная нищета - это возмутительное состояние. Духов­ная нищета - это открытость Богу, духовно детское к Нему отно­шение. Определив эти два значения понятия "нищета", мы приближаемся к более правильному пониманию христианского свидетельства о нищете, в основе которого лежит третье значение: нищета как соединение солидарности и протеста. Прежде всего, ес­ли (как настойчиво и энергично утверждает Библия) материаль­ная нищета отвратительна, то свидетельство о нищете не может сделать ее христианским идеалом. Считать ее идеалом значило бы стремиться к такому положению, которое признано унизительным для человеческого достоинства. Кроме того, это означало бы всту­пать в противоречие с историей, идти против идеи господства че­ловека над природой, которое позволяет ему создавать лучшие ус­ловия жизни. К тому же это было бы равносильно (что еще не са­мое худшее) пусть даже невольному оправданию несправедливости и эксплуатации, которые порождают нищету.

Однако анализ библейских текстов, где речь идет о духовной нищете, показывает, что она не связана непосредственно с отка­зом от благ этого мира и необязательно должна выражаться в ма­териальной нищете, чтобы быть подлинной. Духовная нищета -это нечто более глубокое и всеобъемлющее, это прежде всего пол­ная готовность служить Господу. Связь этого духовного качества с обладанием или использованием материальных благ неоспорима, однако она вторична и всего не объясняет. Духовная детскость, го­товность принимать - но не пассивное приятие - определяют весь склад человеческого существования перед лицом Бога, людей и природы.

Как же при этом следует понимать евангельский смысл свиде­тельства о реальной, материальной, конкретной нищете?

Lumen gentiuma** предлагает нам искать во Христе глубочай­ший смысл христианской нищеты: "Как Христос совершал дело Искупления в нищете и гонениях, так же и Церковь призвана пройти тот же путь, чтобы донести до людей плоды Спасения. Иисус Христос, "будучи образом Божим... уничижил Себя Самого, приняв образ раба" (Флп 2:6,7) и ради нас, "будучи богат, обни­щал" (2 Кор 8:9). Точно так же и Церковь: хотя для выполнения своей миссии она нуждается в человеческих ресурсах, но она не для того была основана, чтобы искать земной славы, но чтобы про­поведовать смирение и самопожертвование, прежде всего собствен­ным примером".

Воплощение - это акт любви, Христос стал человеком, умер и воскрес, чтобы освободить нас и чтобы мы оставались свободными (ср. Гал 5:1). Умереть и воскреснуть со Христом - значит победить смерть и войти в новую жизнь (ср. Рим 6:1-11). Крест и Воскресе­ние скрепляют нашу свободу.

Принятие рабского и греховного человеческого облика, про­возглашенного Второисайей, апостол Павел называет доброволь­ным обнищанием: "Ибо вы знаете благодать Господа нашего Иису­са Христа, что Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обо­гатились Его нищетою" (2 Кор 8:9).

Это - самоуничижение, кеносис Христа (Флп 2:6-11). Но оче­видно, что Христос принял греховное состояние с его следствиями не ради того, чтобы его идеализировать, но ради солидарности и любви к людям, которые от него страдают; ради того, чтобы иску­пить их от греха, чтобы обогатить их Своей нищетой, чтобы бо­роться с человеческим эгоизмом, со всем, что разъединяет людей, со всем, что разделяет их на богатых и бедных, хозяев и слуг, уг­нетателей и угнетенных.

Нищета - это акт любви и освобождения. Она обладает искупи­тельным смыслом. Если главная причина эксплуатации и отчужде­ния человека - эгоизм, то глубинный смысл добровольной нище­ты - любовь к ближнему. Таким образом, христианская нищета может иметь смысл лишь как солидарность с нищими, жертвами бедности и несправедливости, которые порождены грехом, разры­вом связей, и цель христианской нищеты - свидетельствовать об этом зле. Речь идет не об идеализации нищеты, но, напротив, о том, чтобы принять ее такой, как она есть, т.е. как зло, чтобы протестовать против нее и стараться ее уничтожить. Как говорит Поль Рикёр, по-настоящему можно быть с нищими, лишь борясь с нищетой. С помощью такой солидарности, проявляемой в конкрет­ном действии, в стиле жизни, в разрыве со своим социальным классом, можно будет также способствовать тому, чтобы нищие и обездоленные осознали, что их эксплуатируют, и стали стремиться к освобождению. Христианская нищета, выражение любви - это солидарность с нищими и протест против нищеты. Вот тот кон­кретный и реальный смысл, который приобретает свидетельство о нищете, практикуемой не ради нее самой, но как подлинное под­ражание Христу, который принимает греховное состояние челове­ка, чтобы освободить его от греха и всех его последствий.

Евангелист Лука говорит об общности имущества в ранней Церкви как об идеале: "Все же верующие были вместе и имели все общее" (Деян 2:44); "и никто ничего из имущества своего не на­зывал своим, но все у них было общее" (Деян 4:32). И между ни­ми существовало глубокое единство, и они имели "одно сердце и одну душу" (там же). Однако Ж.Дюпон справедливо указывает, что речь идет не о возведении нищеты в идеал, а о заботе о том, чтобы не было нищих. Вспомним повествование Луки: "Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели зем­лями или домами, продавая их, приносили цену проданного и по­лагали к ногам Апостолов" (Деян 4:34-35). Смысл общности иму­щества ясен: преодолеть нищету любовью к нищим.

Ж.Дюпон справедливо заключает: "Общность имущества нуж­на не для того, чтобы сделаться нищими из любви к нищете как к идеалу, но для того, чтобы не было нищих. А желанный идеал -милосердие, подлинная любовь к нищим"3.

Однако следует быть внимательным к словоупотреблению. Тер­мин "нищий" может показаться не только неточным и "клери­кальным", но также несколько сентиментальным и, в сущности, не имеющим отношения к реальной жизни. Сегодня "нищий" - это угнетенный, люмпен; пролетарий, борющийся за свои основные права; эксплуатируемый и обездоленный класс; страна, добиваю­щаяся освобождения. Солидарность и протест, о которых мы гово­рим, имеют в современном мире очевидный и неизбежный "поли­тический" характер ввиду своего освободительного значения. Тот, кто выступает за угнетенных, тем самым выступает против угнета­телей. В наше время и на нашем континенте солидаризироваться с "нищими" в этом смысле - значит идти на риск, возможно, даже поставить под угрозу собственную жизнь. Это делают многие хрис­тиане (и не только христиане), включившиеся в революционный процесс в Латинской Америке. Так возникают новые формы при­нятия нищеты, в отличие от традиционного "отказа от земных благ".

Только отвергнув нищету и став нищей, чтобы протестовать против нее, Церковь сможет проповедовать то, что ей и надле­жит, - "духовную нищету", т.е. открытость человека и истории по отношению к будущему, обещанному Богом.

Документ "О бедности", принятый II Всеобщей конференцией латиноамериканских епископов в Медельине, выделяет три значе­ния понятия "нищета" и, основываясь на этом, определяет задачу Церкви. Здесь уместно процитировать этот текст: "а) Нищета как недостаток земных благ, необходимых для достойной человека жизни, в этом своем качестве есть зло. Пророки обличают ее, счи­тая, что она противна Божьей воле и очень часто бывает плодом несправедливости и греховности человека (ср. Ам 2:6,7; 4:1; 5:7; Иер 5:28; Мих 6:12-13; Ис 10:2 et passim), б) Духовная нищета. Это тема нищих Ягве (ср. Соф 2:3; Лк 1:46-55; и т.д.). Духовная нищета есть состояние открытости Богу, обращенность к Господу в надежде (ср. Мф 5). При этом христианин, хотя и ценит земные блага, не привязан к ним и признает высшую ценность небесных благ, в) Нищета как проявление солидарности, принимаемая до­бровольно и из любви к нуждающимся, чтобы свидетельствовать о ней как о зле и о духовной свободе перед лицом Царства Божьего. В этом христиане подражают Христу, который принял образ чело­века со всеми последствиями его греховного состояния (ср. Флп 2) и ради нашего спасения, "будучи богат, обнищал" (2 Кор 8:9).

В этой ситуации Церковь нищих 1) обличает несправедливей недостаток земных благ и порождающий его грех; 2) словом и соб­ственной жизнью проповедует духовную нищету как детское и от­крытое отношение к Господу; 3) принимает на себя материальную нищету. В сущности, нищета Церкви есть константа в истории Спасения"4.

Лишь таким образом Церковь будет услышана и сможет честно выполнять свою профетическую функцию, которая состоит в об­личении всякой несправедливости и в освобождающей проповеди подлинного человеческого братства.

Лишь истинная солидарность с нищими и реальный протест против нищеты в ее нынешнем виде могут создать конкретный и жизненный контекст для теологического дискурса о нищете. От­сутствие подлинного единения с нищими, люмпенами и жертвами эксплуатации, быть может, стало основной причиной того, что мы не находим серьезного и актуального теологического осмысления свидетельства о нищете.

Сегодня для Церкви, особенно в Латинской Америке, это сви­детельство представляет собой необходимое испытание подлиннос­ти ее миссии.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Теология освобождения, которая считает своим долгом покон­чить с существующей несправедливостью и создать новое общест­во, нуждается в проверке практикой, т.е. активным и эффектив­ным участием в борьбе эксплуатируемых. Эта борьба подразумева­ет освобождение от всех форм эксплуатации, построение новой, более гуманной и достойной жизни, создание нового человека.

Но на самом деле подлинная теология освобождения возникнет у нас лишь тогда, когда сами угнетенные смогут свободно возвы­сить свой голос, непосредственно и творчески проявить себя в об­ществе и в народе Божьем; когда они сами "отдадут отчет в на­дежде", которую в себе несут; когда они станут творцами соб­ственной свободы. Пока же следует ограничиться усилиями, кото­рые должны способствовать углублению и расширению этого едва начавшегося процесса. Если теология не сможет активизировать деятельность христианской общины в мире, не сделает более пол­ным и всеобъемлющим союз любви, если - особенно в Латинской Америке - она не вынудит Церковь решительно и безоговорочно встать на сторону угнетенных классов и порабощенных народов, тогда от этой теологии будет мало пользы. Хуже того, это будет

означать, что она лишь помогла оправдывать компромиссы и капи­туляции и таким образом умело обосновывать отход от Евангелия. Следует остерегаться интеллектуальной самодостаточности и триумфализма, характерного для высоколобых создателей "передо­вых", "новых" образов христианства. На самом же деле новым мо­жет быть только одно: изо дня в день принимать дары Духа, кото­рый в нашей решимости создать истинное братство людей и в на­шем стремлении разрушить несправедливый порядок дает нам си­лы любить с такой же полнотой, как нас возлюбил Христос. Пере­фразируя известное высказывание Паскаля, можно сказать, что все политические теологии - теологии надежды, революции, осво­бождения - не стоят и одного проявления солидарности с разорен­ными классами. Они не стоят и одного акта веры, любви и надеж­ды, совершенного в процессе активного участия в освобождении человека от всего, что его дегуманизирует и мешает ему жить со­гласно воле Отца.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 La risposta dei teologi. Brescia, 1969, c.61.

2 Chfnu M.-D. Les masses pauvres. - Eglise et pauvrete. P., 1965, c.174.

3 Dupont J. Los pobres у la pobreza en los evangelios у en los Hechos. - La pobreza evangflica hoy. Secretariado general de la CLAR. Bogota, 1971, c.31.

4 Documentos de la II Conferencia General del Episcopado Latinoamericano (Me-dellfn). Bogota, 1968, c.208-209.



*Первые слова ("Радость и надежда") Пастырской конституции "О Церкви в современном мире", принятой II Ватиканским собором.

*Первые слова ("Свет народов") Догматической конституции "О Церкви" II Ватиканского собора.




G.Gutierrez. Teologfa de la liberation. Perspeciivas. 4. ed. Lima, 1974, c.63-70, 368-376. Первое издание вышло в 1971 г. © О.В.Боровая, перевод, 1994